Утренняя заря (альманах на 1841 год, полный комплект)

Утренняя заря (альманах на 1841 год, полный комплект)
Утренняя заря (альманах на 1841 год, полный комплект)

Санкт-Петербург, 1841 год. Издание В. Владиславлева. На переднем форзаце экслибрис Из библиотека П.П.Гнедича, на корешке тиснение П.Гнедич, а также его автограф (?) на титульном листе. С иллюстрациями. Владельческий переплет. Кожаный бинтовой корешок с золотым тиснением. Сохранность хорошая. Легкие временные пятна. Отрывки из рецензии В.Г.Белинского на альманах Утренняя заря за 1841 год. Вот уже четвертый альманах издает г. Владиславлев и делает этим четвертый подарок любителям легкого чтения и красивых изданий. На этот раз его альманах превзошел, как говорится, самого себя и изящностию своей наружности, роскошью приложений, и замечательностию содержания. По стихотворной части, его украсили произведения Пушкина, князя Вяземского, гр. Р - ной, Языкова, Кольцова, Подолинского и других. Прозою Утренняя заря так же примечательна, как и стихами. Статей немного, но большая часть из них прекрасна. Кроме двух превосходных гравюр с картин Брюллова, альманах украшен еще десятью превосходно сделанными гравюрами, изображающими: портрет Петра Великого (во весь рост); утреннюю зарю над бородинским памятником; портрет ее императорского высочества великой княжны Александры Николаевны; портрет княгини Е.П.Белосельской-Белозерской; портрет баронессы А.Ф.Криднер; портрет М.А.Бек; утро на Волге (с картины г. Чернецова); Сорренто (с картины г. Щедрина) и Константинополь (с картины г. Воробьева). По внешнему изяществу и роскоши, альманах г. Владиславлева - европейский, в полном значении этого слова; а по содержанию, вероятно, далеко превзойдет игрушки этого рода, издаваемые в Европе. Издание не подлежит вывозу за пределы Российской Федерации.

Подробнее

В них нет ни зла, ни добра внешне. В его накале в любой детали месть вертикали горизонтали. И стакан придавливает к стенке он соседской. На стрелке -- черт! Как застит свет слеза. За рубашкой в комод полезешь, и день потерян. Что -- лишнее! Тело в анфас уже само есть величина! сумма! Особенно -- в неглиже, и лампа не включена. Но здесь, в чужом краю в час поздний, печь, быть может, в час последний, я песнь свою тебе одной пою; метель свистит, и ночь гремит в передней. Отпой себя в начале мая, куда я, Господи, л. Похоже, что уцелели только я и вода: поскольку и у нее нет прошлого. Нет ценности у глаза пионерской и пристальности селекционерской. Разделенье не жизнью, не временем, не пространством с кричащей толпой, Разделенье не болью, не бременем, и, хоть странно, но все ж не судьбой. Ах, улыбнись в оставленных домах, где ты живешь средь вороха бумаг и запаха увянувших цветов, мне не найти оставленных следов. IV Развевающиеся занавески летних сумерек! крынками полный ледник, сталин или хрущев последних тонущих в треске цикад известий, варенье, сделанное из местной брусники. С другой стороны, пусть поймет народ, ищущий грань меж Добром и Злом: в какой-то мере бредет вперед тот, кто с виду кружит в былом. И Он Сказал носился между туч с улыбкой Горбунова, Горчакова". Если не ввысь, то вширь он раскинулся вниз по реке как нельзя безбрежней. Зевок загоняет в берлогу простую фразу. Как число в уме, на песке оставляя след, океан громоздится во тьме, миллионы лет мертвой зыбью баюкая щепку. Глаголы без существительных. Осень -- хорошее время, если вы не ботаник, если ботвинник паркета ищет ничью ботинок: у тротуара явно ее оттенок, а дальше -- деревья как руки, оставшиеся от денег. Дым устремлялся в дверной проем, чтоб не тревожить их. Возьмем за спинку некоторый стул. Утренняя заря (альманах на 1841 год, полный комплект. Не так уж необычно для меня. В определенном смысле, в будущем нет никого; в определенном смысле, в будущем нам никто не дорог. Такая же, как та, когда, хрипя, помешивает искорки в камине; когда не будет писем от тебя, как нету их, возлюбленная, ныне. Такому сну мешает свет зари. Молчанье -- настоящее для тех, кто жил до нас. Да и как не смешать с пьяных глаз, обалдев от мороза, паровоз с кораблем -- все равно не сгоришь от стыда: как и челн на воде, не оставит на рельсах следа колесо паровоза. Витовт, бросивший меч и похеривший щит, погружается в Балтику в поисках броду к шведам. Хоть пользу диалектики как раз в удобстве ретроспекции я вижу. Проходят дни, проходят дни вдоль городов и сел, мелькают новые огни и музыка и сор, и в этих селах, в городках я коврик выношу, и муж мой ходит на руках, а я опять пляшу. В худшем случае, сдавленное "кого мне." Но ничего не набрать, чтоб звонком извлечь одушевленную вещь из недр каменоломни. На воздушном потоке распластанный, одинок, все, что он видит -- гряду покатых холмов и серебро реки, вьющейся точно живой клинок, сталь в зазубринах перекатов, схожие с бисером городки Новой Англии. "Страшнее, чем анафема с амвона".

Философия - Куб

. "Ты грехи мне отпускаешь, вижу я! Из кранов сейчас польет твой окиян!" "Хи-хи". "С приветом к вам из Мексики.

В мозгу горчит, и за стеною в толщину страницы вопит младенец, и в окне больницы старик торчит. Каждый охотник знает, где сидят фазаны, -- в лужице под лежачим. Он так непривлекателен для женщин. И хочется, уста слегка разжав, произнести: "Не надо". Наркоманы прицепят себе погоны. А мы с ним сговорились еще во вторник, что в субботу он ко мне заглянет. Ибо нет одиночества больше, чем память о чуде. Старых лампочек тусклый накал в этих грустных краях, чей эпиграф -- победа зеркал, при содействии луж порождает эффект изобилья. Знаешь, на свете есть вещи, предметы, между собой столь тесно связанные, что, норовя прослыть подлинно матерью и т. С любой точки зрения, меньше одним Господним Летом, особенно -- в нем с тобой..И, значит, остались только иллюзия и дорога. Ты в комнате сидишь с газетой, безучастный к остальному. Окраска вещи на самом деле маска бесконечности, жадной к деталям. Граненностью твоих корост в руке твоей кристалл искрится, идущий в рост стремительнее Эвереста; облекшись в пирамиду, в куб, так точится идеей места на Хронос зуб. Не выходи из комнаты! То есть дай волю мебели, слейся лицом с обоями. Внемлите же этим речам, как пению червяка, а не как музыке сфер, рассчитанной на века. Но, рассуждая строго, так лучше: на кой ляд быть у небес в долгу, в реестре. И видит во сне копыт виноградную гроздь, и видит во сне он гвоздь. Одни горнисты, трубы свои извлекая из чехлов, как заядлые онанисты, драют их сутками так, что вдруг те исторгают звук. Это -- лучший метод сильные чувства спасти от массы слабых. Как та, когда глядит и не моргнет таившееся с юности бесстыдство. Но, сознавая собственную зыбкость, Ты будешь вновь разглядывать улыбки и различать за мишурою ценность, как за щитом самообмана -- нежность. II Бесконечная улица, делая резкий крюк, выбегает к реке, кончаясь железной стрелкой. Небо выглядит лучше без них. Но теперь не говорят "я верю", а "согласен". Тронь своим пальцем конец пера, угол стола: ты увидишь, это вызовет боль. Твоя, ты знаешь, участь решена". Генерал! Пусть меня отдадут под суд! Я вас хочу ознакомить с делом: сумма страданий дает абсурд; пусть же абсурд обладает телом! И да маячит его сосуд чем-то черным на чем-то белом.

Иосиф Бродский. Стихотворения и поэмы (основное собрание)

. X В письмах из этих мест не сообщай о том, с чем столкнулся в пути. L Duchen Часы L Duchen D391.70.33. Коллекция Saint Tropez. От рожденья на свет ежедневно куда-то уходим, словно кто-то вдали в новостройках прекрасно играет. Бредет рябина от звезды к звезде. А если нет -- вдаваться в обьясненья бессмысленно. Но это все пустяк, что есть снаружи. Жизнь на три четверти -- узнавание себя в неораздельном вопле или -- в полной окаменелости. Утром уже не встать с карачек. Обоих их склоняя, спины трут сквозь ткань одежд вязанки темных темных веток. Настолько зная в этом толк, чтоб возвращеньем не пленяться, подумал все-таки, что долг на эту высоту подняться и все увидеть: от начал до берега, где волны бьются. Это -- заменители памяти, кислый триумф фиксажа. Навсегда расстаемся с тобой, дружок. Пивная цельный день лежит в глухой осаде. Календарь Москвы заражен Кораном. Так изменились твои черты, что будто на воду села ты, лапки твои на вид мертвей цепких нагих ветвей. Представь, что Господь в Человеческом Сыне впервые Себя узнает на огромном впотьмах расстояньи: бездомный в бездомном. Подсвечник воцарился на столе, пленяя завершенностью ансамбля. Так боги делали, вселяясь то в растение, то в камень: до возникновенья человека. И ночь сдвигает коридоры и громко говорит -- не верь, в пустую комнату героя толчком распахивая дверь. Дягилев, похороненный в Венеции. Ни волхвов, ни осла, ни звезды, ни пурги, что младенца от смерти спасла, расходясь, как круги от удара весла. Но страшный, одновременно воздух потряс их крик. Вот она, наша маленькая Валгалла, наше сильно запущенное именье во времени, с горсткой ревизских душ, с угодьями, где отточенному серпу, пожалуй, особенно не разгуляться, и где снежинки медленно кружатся, как пример поведения в вакууме. Ни облика, ни голоса петушьего теперь уже в себе не нахожу. Переплывай на ту сторону только на сбитом тобою самим плоту. Не принято плясать на могиле. И стоят хребты Кавказа как в почетном карауле. Вот, думаю, во что все это выльется. Вместе мы -- почти пейзаж. Там есть места, где припадал устами тоже к устам и пером к листам. Их приближенье выдает их звук -- совместный шум пятидесяти крыльев, размахом каждое в полнеба, и вы их не видите одновременно. Одежд и чела уж ветер коснулся, и в уши упрямо врывался шум жизни за стенами храма. Надежда Филипповна милая! Достичь девяноста пяти упрямство потребно и сила -- и позвольте стишок поднести. Пустота раздвигается, как портьера. Не все ль равно куда ступай, иди, прижмись, прижмись к соседу своему, все хуже и все лучше потому в такую же погоду одному. И даже здесь держащийся в тени мой провожатый, человек с футляром. Слава нормальной температуре! -- на десять градусов ниже тела. Пять лет на мы с нею разошлись. Тихо во всех углах реют остатки сна. "Болезни -- это больше докторов". И ежели нас в толпе, тысячу лет спустя, окликнет ихний дозор, узнав нас по плоскостопию, мы прикинемся мертвыми, под каблуком хрустя: подлиннику пустоты предпочитая копию.

«Испуганным голосом сердце вскричало» / …

. Сама вещь, как правило, пыль не тщится перебороть, не напрягает бровь. Мы, восклицая "вон, там!" видим вверху слезу ястреба, плюс паутину, звуку присущую, мелких волн, разбегающихся по небосводу, где нет эха, где пахнет апофеозом звука, особенно в октябре. Как в петлю лезть -- так сообща, путь выбирая в чаще, а курицу из борща грызть в одиночку слаще. Безмолвствуют земля и небеса. В любой толпе пассажиров, как правило, есть еврей с пейсами и с детьми: примкни к его хороводу. В умолкшие поля меня неси. Комментарий Поэты утомительно поют, и воры нам загадки ают. В здешнем бесстрастном, ровном, потустороннем свете разница между рыбой, идущей в сети, и мокнущей под дождем статуей алконавта заметна только привыкшим к идее деленья на два. Не стоит крыш снимать, чтоб видел лес сей быстрый труд, настойчивость, упорство. Ты маятник, страданья нипочем, ты маятник во мраке ни при чем, ты маятник и маятнику брат, твоя душа прекрасный циферблат, как маятник, чтоб ты не забывал, лицо твое, как маятник, овал. Комментарий Смешной романс. Утренняя заря (альманах на 1841 год, полный комплект. Безлиственный, сухой, нагой, он мечется в ограде, тыча иглой в металл копья чугунного -- другой апрель не дал ему добычи и март не дал. Ночь приносит из теплого темно-синего мрака желтые квадратики окон и мерцанье ка. Под лампй дворовой тлеет. Теперь там -- чужие владения. Глаза слезятся, дым клубится едкий, а искры прочь летят в ночной простор. Я не гожусь ни в дети, ни в отцы. Так смеркается раньше от лампочки в коридоре, и горную цепь настораживает сворачиваемый вигвам, и, чтоб никуда не ломиться за полночь на позоре, звезды, не зажигаясь, в полдень стучатся к вам. "Фасад скрывает выстуженный двор, заваленный сугробами, дровами". Простите, я сейчас не в силах размышлять о наказаньи. Сценическая судьба пьесы сложилась не сразу. Какой печалью нужно обладать, чтоб вместо парка, что за три квартала, пейзаж неясный долго вспоминать, но знать, что больше нет его; не стало. Так вот что КУСТ: К, У, и С, и Т. Стук молотка вечным ритмом станет. То тише, то быстрей вдоль тысячи горящих фонарей, дождевиков, накидок и пальто, поблескивая, мечутся авто, подъезды освещенные шумят, как десять лет вперед или на, и залы театральные поют, по-прежнему ища себе приют, по улицам бездомные снуют. В том мире, где, точно сны к потолку, к небу льнут наши "о!", где звезда обретает свой облик, продиктованный ртом. Обзывает Ермолая Фредериком или Шарлем, придирается к закону, кипятится из-за пошлин, восклицая: "Как живете!" И смущают глянцем плоти Рафаэль с Буонаротти -- ни черта на обороте. Там, за "шторой", должно быть, сквозь сон, сосны мечутся с треском и воем, исхитряясь сть в унисон придыханью своим разнобоем. Там, грубо говоря, великий план запорот. Малинник встрепенется, но в залог оставлена догадка, что, возможно, охотник, расставляющий силок, валежником хрустит неосторожно. XIV Постромки -- в клочья. Знаешь, пейзаж -- то, чего не знаешь. Дети, которых надо бить, оглашают воздух пронзительным криком. Вбирай же красной губкою легких плотный молочный пар, выдыхаемый всплывшею Амфитритой и ее нереидами! Протяни руку -- и кончики пальцев коснутся торса, покрытого пузырьками и пахнущего, как в детстве, йодом. Рябое море на сушу выбрасывает шум прибоя и остатки ультрамарина. Она одна в океане, и ты один на ней; и пенье трубы как паденье ртути. Старайся не выделяться -- в профиль, анфас; порой просто не мой лица. Вороний крик не слышен, ночь, совиный не слышен смех. Ни у кого прощенья не прошу за все дурноты. Она же -- отдала себя прилавку в большой галантерейный магазин. Приезжать на Родину в карете, приезжать на Родину в несчастьи, приезжать на Родину для смерти, умирать на Родине со страстью. VIII И питомец Лоррена, согнув колено, спихивая, как за борт, буквы в конец строки, тщится рассудок предохранить от крена выпитому вопреки. Так чужды были всякой новизне, что тесные объятия во сне бесчестили любой психоиз; что губы, припадавшие к плечу, с моими, увавшими свечу, не видя дел иных, соединялись. Забудем о дешевом графе! Заломим брови! Поддать мы в миг печали вправе хоть с принцем крови! VIII Зима. И будто бы хотел учиться на художника. В гостиной, скупо обставленной, нарочито пустынной, жена -- он женат вторым б, -- как подобает женам, раскладывает, напевая, любимый Джоном Голсуорси пасьянс "Паук". Стремленье розы вернуться в стебель. Лишь смерть оставляет, мадам, в долгу. Ни тебя в них больше не облечь, ни сестер, раздавшихся за лето. Здесь утром, видя скисшим молоко, молочник узнает о вашей смерти. Взять Шиллера: Истории влетело от Шиллера. В этом -- заслуга поверхности, плоскости. И пули, разучившиеся петь, кричали нам, что есть еще Бессмертье. Это -- бром! Ты приглядись к любому изголовью: Бабанов расстается с сербром, Мицкевич -- с высыпающейся бровью. Они разжали руки в тишине и от звезды к звезде бредут во сне. И я чеканил профиль свой посредством лампы. Родной весной попробуй ум наполнить. Не падая сверху -- Аллах свидетель, -- деньги чаще летят на ветер не хуже честного слова. Картина с кристаллами Swarovski Леопард, 47 см х 47 см. Остается, затылок от взгляда прикрыв руками, бормотать на ходу "умерла, умерла", покуда города рвут сырую сетчатку из грубой ткани, дребезжа, как сдаваемая посуда. И мертвым я буду существенней для тебя, чем холмы и озера: не большую правду скрывает земля, чем та, что открыта для взора! В тылу твоем каждый растоптанный злак воспрянет, как петел ледащий. Хлопочи же, струя, над белоснежной, дряблой мышцей, играй куделью седых подпалин. В полдень, гордясь остротой угла, как возвращенный луч, обезболивала игла содержимое туч. Но не мы их на свет рожали, не нам предавать их смерти. О, завтра, друзья мои, вот комната для вас. Пушкин I Я есть антифашист и антифауст. И Дима -- некрасивый пионер. Да и они в ломаном "р" еврея узнают себя тоже; только слюнным раствором и скрепляешь осколки, покамест Время варварским взглядом обводит форум. С Богом, орлы, казаки, гетманы, вертухаи! Только когда придет и вам помирать, бугаи, будете вы хрипеть, царапая край матраса, строчки из Александра, а не брехню Тараса. К тому же и приговоры Страшного Суда тем легче для души моей, чем хуже ей было во плоти моей. Но Аврааму ясно все и так: они пришли, он туфлей ямки роет. Разнобой и тоска, темнота и слеза на глазах, изобилье минут вдалеке на больничных часах. Тишина на участке, темно, и молчанье не знает по году, то ли ужас питает оно, то ли сердцу внушает свободу. Ты, выжав сам все, что мог, из потери, безразличен к фальцету тщеты, и когда тебя ищут в партере, ты бредешь, как тот дождь, стороной, вьешься вверх струйкой пара над кофе, треплешь парк, набегаешь волной на песок где-нибудь в Петергофе. Традиционно считается, что сюжет был подсказан ему А. С. Пушкиным. И ощутил я, как сапог -- дресва, как марширующий раз-два, тоску родства. Тем паче, что мир, как в "Пиратах", здесь в зеленом стекле отразился весь. Вернее, потому что он встает. Добрый путь, добрый путь, возвращайся с деньгами и славой. Хоть приемник включить, чтоб он песни пел. Несчастная, она его одна на свете не считает виноватым. Не тут хранится этот клад забвенный. Движенье в одну сторону превращает меня в нечто вытянутое, как голова коня. А здесь все те же длятся чудеса, здесь, как и прежде, время три часа, а может быть -- часы мои не лгут -- здесь вечность без пятнадцати минут..Тишина умирала, как безмолвие храма с первым звуком хорала. Боже мой! Bсе равно, все равно за тобой не угнаться, все равно никогда, все равно никогда не подняться над отчизной своей, но дано увидать на прощанье, над отчизной своей ты летишь в самолете молчанья. отличие пунктуации: в СИБ убраны почти все вопр. Крутые своды ясли окружали. "Бурлаки в Североморске тянут крейсер бечевой, исхудав от лучевой". Это, боюсь, не вопрос чутья. Невесть куда все дальше побредешь ты с каждым годом, туда, где с морем соткана вода. Мы говорим, как правило, рывками. Я сомневаться не имею прав"

Комментарии

Новинки